Литературный поиск

Разделы сборника

  • О России   
  • О родной природе   
  • Призыв к молитве   
  • Исторические  
  • Эмигрантские  
  • Философская лирика   
  • Стихотворения о войне
  • Современные авторы  
  • Стихи из сети  
  • Литературоведение  
  • Литопрос

    Кого можно назвать по-настоящему русским по духу поэтом?
    Всего ответов: 5143

    Друзья сайта


  • Словарь варваризмов
  • Стихотворения о России
  • Православные сказки
  • Творчество ветеранов
  • Фонд славянской культуры
  • Другие ссылки
  • Ссылки


    Патриотические стихи

    Православие и Мир

    христианство, православие, культура, религия, литература, творчество

    РУССКОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ. Православие, самодержавие, народность

    Православие.Ru

    Остановите убийство!

    Rambler's Top100

    Яндекс.Метрика


    Суббота, 25.11.2017, 08:51
    Приветствую Вас, Гость
    Главная | Регистрация | Вход | RSS

    Русская дубрава
    патриотическая поэзия

    Тематические разделы

    Титульная страница » Сборник патриотической поэзии » Современные авторы

    Росков Александр. Память моих земляков


    «А на кладбище сельском такая стоит тишина,
    что звенит в каждом ухе, и входишь в ворота с опаской.
    Тихо здесь до того, даже слышно, как трескает на
    ещё свежих крестах голубая и синяя краска…»


    Вместо вступления 
    …Я вхожу снова в те же ворота,
    лет десяток примерно спустя.
    Я на родине снова — пролётом
    и проездом, увы – не в гостях.
    Хоть зовут земляки меня в гости,
    да вот времени нету почти.
    Только можно ли мимо погоста,
    не зайдя сюда, просто пройти? –
    тут покоится столько народу,
    и знакомых моих, и друзей.
    За минувшие месяцы-годы
    здесь заметно, что стало тесней
    от могил, от крестов и оградок,
    хотя места и много ещё.
    Я от ряда могильного к ряду
    побреду, задевая плащом
    за траву, что вокруг колосится,
    за штакетники низких оград,
    голоса вспоминая и лица
    тех людей, что за ними лежат.
    И встают в моей памяти годы,
    задевая за струны души,
    когда рядом вот с этим народом
    здесь, в деревне, и рос я, и жил…

      

    I
    Юморной мужик Васильев Валька,
    прозванный в деревне «Калышом»
    на гармошке и на балалайке
    «шарил» равнозначно хорошо.
    Валентин работал трактористом
    на уборке и на посевной
    с неизменной песней про танкистов –
    экипаж машины боевой.
    Я ему клал печку в новом доме —
    русскую с плитой, сам, в первый раз.
    Печников в деревне нашей, кроме…
    Вот как раз об этом и рассказ.
    Мы решили: экспериментальной
    будет печь, раз первая она.
    Ну, а чтобы дело шло нормально,
    Валентин ни водки, ни вина
    не жалел, обмыт тогда был нами
    каждый, а их тысяча, кирпич,
    каждый закладной – для жара! – камень,
    всё – под развесёлый Валин спич,
    мол, печник – он должен напиваться
    в дым, сапожник – в стельку, а ещё
    в дребезги – стекольщик. Я, признаться
    был тогда и тронут и польщён
    Валиным вниманьем: он играет
    на гармошке, веселя меня:
    «И летели наземь самураи»,
    Я кладу кирпич, не в такт звеня
    мастерком… И аккурат в субботу
    печка затопилась — хорошо!
    Так за две недели, за работой
    мы и подружились с Калышом.
    И тут – баня, праздник дымового,
    пир горой – два дня он был у нас!
    Ладная кирпичная обнова
    и хозяйкин радовала глаз.
    И потом хозяйка — Антонина
    каждый раз меня на пироги,
    будь-то праздник или именины
    искренне звала, и не моги
    в гости не прийти, хоть на немножко,
    хоть на час. А там: «Куда спешишь?!»
    На хозяйском месте, у окошка
    восседал с гармошкою Калыш
    неизменно. Пироги из печи,
    шаньги и калитки – в полстола.
    И про печь в застолье были речи —
    печь отлично грела и пекла.
    Запоёт Калыш про трёх танкистов,
    над гармонью голову склоня:
    А потом: «Давай-ка грамм по триста!»
    И стакашки наши зазвенят,
    как-то сами вспыхнут разговоры,
    и подначки – в шутку, не в серьёз

    * * *
    …А потом я перебрался в город
    от деревни – за полтыщи вёрст.
    Стала жить деревня, как придётся
    с диким рынком, хлынувшим в страну.
    А Васильев утонул в колодце,
    по-дурному как-то утонул.
    Тётка Тоня с дочкой, с внучкой Таней
    в лес ушли, с обеда, по грибы.
    А Калыш топить остался баню,
    да фронтон покрасить у избы.
    Как уж он носил там в баню воду,
    как с ведром упасть в колодец мог?
    Доставали Валю всем народом —
    был колодец узок и глубок.
    Лет уж семь, как нету Валентина…
    На могилке весело цветут
    хризантемки — тётка Антонина
    видно, что бывает часто тут:
    крест недавно сменен и покрашен —
    знать Успенским, нынешним, постом.
    И лежит пирог из печки нашей
    на тарелке белой, под крестом…


    II
    Мой земляк Солодягин Серёга
    (вот тут сколько лежит земляков!)
    отошедший ко Господу Богу
    в пятьдесят полноценных годов,
    получил своё прозвище – «Пушкин»
    ещё в школе, так в классе шестом
    за волос золотых завитушки —
    да каких! — над мальчишеским лбом.
    И мы в классе своём всю дорогу,
    до последнего в школе звонка
    Солодягина звали Серёгу
    только «Пушкиным», больше – никак.
    А Серёга был скромник – куда там!
    Хоть учился всё больше на «три» —
    не ругался, как сверстники, матом,
    и «бычков» по углам не курил,
    и урок отвечал по бумажке
    из-за скромности редкой такой,
    и краснел, как девчонка, бедняжка,
    когда я или кто-то другой
    заводил разговор про девчонок,
    нет, не пошлый – простой разговор.
    Он и дальше себя как телёнок
    вёл с девчатами с тех самых пор,
    (так и умер Сергей неженатым
    и бездетным – всё скромность его).
    После армии скрылся куда-то
    Солодягин и жил далеко —
    «в городу – у родни», как твердила
    деревенским Серёгина мать.
    А когда по стране покатила
    перестройка, Серёгу держать
    той родне стало, видно, накладно.
    К власти Ельцин пришёл, и потом
    Солодягин вернулся обратно
    к своей мамке, в родительский дом.
    И покуда была тётка Таня
    при здоровье и пенсии – он
    (есть работа, да нету желанья)
    ел и пил на её пенсион,
    пусть на скромный – на хлеб да на воду
    им хватало, на большее – нет…
    Девяносто трагическим годом
    тётка Таня ушла на тот свет.
    И Серёга остался – без денег,
    без работы, и если б хотел
    подкалымить — колхоз был худенек
    здесь, в деревне, и тот улетел
    под откос вместе с нищим народом.
    Председатель куда-то исчез.
    И теперь чтоб на хлеб на воду
    заработать, колхозники в лес
    подались – только те, кто с руками.
    Остальные – на биржу труда.
    А Серёга поплакал о маме
    и стал жить – ни туда-ни сюда:
    у старушек поколет дровишек,
    им с колодца воды принесёт,
    сроет снег и с сарая, и с крыши,
    летом частных коров попасёт.
    Да коров-то в деревне – немного,
    двум да трём и не нужен пастух.
    С голодухи да с горя Серёга
    похудел, хорошо — не опух.
    Я, на родине кратким наездом
    пребывая, Серёге всегда –
    - одноклассник! – старался полезным
    быть. Узнав про него, что еда
    на столе Солодягина — редкость,
    приносил ему ту же еду.
    И, конечно, старушки-соседки,
    что друг другу пропасть не дадут,
    чем богаты – кормили Серёгу.
    Да пьянчужки, а их пол-села
    протоптали к Серёге дорогу.
    Молодёжь, что в деревне была,
    пробавляясь техническим «шилом»* —
    (клуб закрыт, негде выпить зимой) —
    все – к нему, и его приучила
    выпивать. Регулярный запой
    стал законным в Серёгином доме.
    И однажды раз после него
    Солодягин вдруг взял да и помер,
    и не мучился, помер легко, —
    мне поведал его собутыльник,
    сто рублей попросив наперёд
    …На могиле Серёги могильник –
    распустился и буйно цветёт
    золотые качая верхушки
    на залётном сюда ветерке.
    Я стою, говорю: «Здравствуй, «Пушкин»!
    Как ты в дальнем твоём далеке?
    Извини — не хотел тебе злого —
    за дразнилку, за «Пушкина», за
    то, что я обижал тебя словом —
    я беру это слово назад.
    Где ты нынче? Наверно – у Бога,
    там, в раю, золотом-золотом…»

    * * *
    Ну а Пушкина – «тёзку» — Серёга
    не любил ни тогда, ни потом…


    III 
    …А уж кто хлебнул из чаши горя,
    не стаканом – прямо через край…
    Вот могила Гладышева Бори.
    Его звали Боря-Покатай
    по деревне, почему – не знаю,
    лет на двадцать старше был меня.
    Смерть за ним пришла ещё какая —
    он погиб в мороз, но от огня.
    Дядя Боря дом семье построил,
    нарожал достаточно детей –
    (трое девок, да парнишек двое)
    с тёткой Катей – жёнкою своей.
    Говорят, любил Борис подраться
    молодым и выпить был горазд,
    ему в драке (надо ж постараться!)
    выбили случайно левый глаз.
    А потом и челюсть вдрызг разбили.
    Но шальная минула пора.
    Боря с Катериной жили-были,
    наживали деток да добра.
    Как и всякий любящий мужчина
    Покатай супругу ревновал,
    и с ружьём за ней – была причина –
    бегал и стрелял, но не попал,
    а попал в тюрьму. Ружьё изъяли.
    Он своё, как надо, отсидел.
    И когда мы вместе с ним бывали
    на рыбалке, дядя Боря пел
    не простые — лагерные песни
    у костра с ухой – куда с добром!
    А потом мы плотничали вместе.
    Он умел работать топором,
    и играл отлично на баяне.
    Он себе две новых лодки сшил,
    не одну построил людям баню.
    …Дядя Боря если и грешил
    водочкой потом, то только в меру,
    никому ни слова не грубя.
    А его два «юных пионера», —
    так он называл своих ребят,
    покатились по кривой дорожке –
    сел один в тюрьму, другой – в дисбат**
    с флота залетел. И хорошо, что
    дочки папин радовали взгляд
    красотой своей и добрым нравом.
    Но потом одна вслед за другой
    вышли замуж. И имели право
    обрести заслуженный покой
    дядя Боря вместе с тётей Катей —
    дети все живут от них вдали.
    Только из тюрьмы да из дисбата
    «пионеры юные» пришли.
    в отчий дом. И им зажить бы тихо
    с «предками» на родине своей.
    Но хлебнули папа с мамой лиха
    через этих «юных» сыновей.
    Да хлебнули так, что тётка Катя
    умерла, оставив на вдовца
    дом и сыновей. А тем и кстати –
    кто теперь бранить из-за винца
    станет их? И жизнь слетела с круга,
    завертелась… Года через три
    в январе, в мороз да в ночь, округу
    разбудили крики: «Дом горит
    Гладышев!» Тушить? Да где – куда там!
    Хоть и снега много в январе,
    зря шумел народ. Спаслись ребята.
    Дядя Боря заживо сгорел.
    И теперь на этом вот погосте
    рядом с тёткой Катей, под крестом
    головёшки тлеют, а не кости,
    что собрали на пожаре том.
    И один из братьев умер вскоре
    от палёной водки, и его
    скорбный холмик – рядом с дядей Борей,
    с тем – что там осталось от него.
    Дочери по всем сороковины
    справили по-русски, хорошо,
    посадили близ могил рябину –
    кустик, он теперь уже большой,
    он уже и ягоды развесил
    на ветвях – бери, во рту катай.
    Не споёт в деревне больше песен
    под баян свой Боря-Покатай.
    На крыльцо не сядет с папиросой,
    увидав меня: «Сейчас зайду!»
    Не пожмёт мне руку и не спросит:
    «Как там, Саша, жизнь-то в городу?»
    Мужики другие похохочут
    надо мной, «паетом»: «Ох и ах!»
    А он — дядя Боря – между прочим
    что-то понимал в моих стихах.
    И ко мне всегда был – с уваженьем,
    и твердил другим, что я – поэт,
    и всегда мои стихотворенья
    из районных вырезал газет,
    говорил: «Смотри-ка, Катерина,
    Сашины стихи в газете – вот!»

    * * *
    …Ах, какая горькая рябина
    над могилкой Бориной растёт


    IV 
    Киномеханик Витька Шубин,
    носивший прозвище «Тулуп»
    «катил картины» в нашем клубе.
    Располагался сельский клуб
    в просторном деревенском доме,
    причём – с медпунктом пополам,
    Хозяин дома то ли помер,
    то ль сел в тюрьму и сгинул там,
    но бывшую его жилплощадь
    присвоил сельсовет – за так,
    устроив в нём – чего бы проще? —
    культурно-массовый «очаг»
    Я помню время, время оно —
    то, что обратно не вернёшь,
    когда под звуки патефона
    кружилась в клубе молодёжь,
    а телевизоров в помине
    не наблюдалось, сельский люд
    был рад любой кинокартине,
    какую только подвезут.
    И тут конечно было б глупо,
    пусть больше в шутку – не всерьёз
    киномеханику Тулупу
    не подзадрать немножко нос.
    Он и задрал, но не настолько,
    чтоб «нас не отличить от вас»,
    поскольку увлекался «горькой»
    и сквернословить был горазд.
    И пошутить любил… Он как-то
    привёз в деревню фильм «Мандат»,
    а этот фильм, сказать по факту,
    был не для взрослых – для ребят.
    Но так, как сам писал афишу,
    по Витькиной по простоте
    короткий заголовок вышел
    с еле заметной буквой «т».
    Других пять букв – те в пол-аршина
    с афиши зрели на народ.
    Полдня народ у магазина
    не закрывал от смеха рот,
    над этой потешаясь шуткой…
    Но шутку, как удар под дых,
    сыграла с Витькой кинобудка –
    святая, так сказать, святых
    киномеханика. Согласно
    стандартам некиим, она,
    чтобы не стать огнеопасной,
    была внутри обнесена
    асбестом мягким, сверх асбеста –
    железом толстым листовым.
    Стучаться в будку бесполезно,
    в ней стук извне – увы, увы! —
    коль различим, то еле-еле
    иль вообще неразличим…
    И вот однажды на неделе
    Привёз Тулуп в деревню фильм
    убойный – «Брак по-итальянски» —
    «не до шестнадцати» годов.
    Народу в зале – под завязки
    Тулуп к показу был готов
    во всеоружье: две бобины,
    (фильм в двух частях был в те года),
    кинопроектор «Украина»,
    и в уголочке, как всегда —
    для допинга – бутылка горькой.
    В «бойницу» глянув на народ,
    настроив аппарат и только
    бобине первой давши ход
    на сорок пять минут показа,
    Тулуп «Московскую» открыл
    и выпил всю бутылку разом.
    А так, как перед этим был
    уже на взводе, то сморило
    механика – уснул Тулуп.
    Зря кулаками колотила
    толпа людей, покинув клуб,
    и в дверь, и в стены кинобудки —
    рабочий Витькин «кабинет»
    Тулуп и трезвый спал нечутко,
    а пьяный – тут и речи нет…
    Была уж ночи середина
    когда Тулуп восстал от сна
    с желанием сменить бобину
    на остальные «пол-кина».
    Сменив её, взглянул в «бойницу»
    и раз, и два, протёр глаза:
    ну, как тут не изматериться
    увидев опустевший зал?
    Сельчане, просмотрев пол-фильма,
    но продолжение – увы,
    свистели и ругались сильно,
    и были, в принципе, правы.
    И разошлись ни с чем по избам…
    А что же – Витькина судьба?
    Тогда в стране с алкоголизмом
    хотя велась уже борьба, —
    десяток лет ещё, однако,
    «катил кино» в деревне он.
    Но случай с «итальянским браком»
    ни разу не был повторён.
    … Лихие ельцинские годы,
    когда страна была во мгле,
    в ней поубавили народа,
    в моей деревне – в том числе.
    Хоть Витька «квасил» всю дорогу,
    всю жизнь земную, то бишь, пил –
    не пьяный отдал душу Богу –
    другой недуг его свалил,
    нет, не цирроз, отнюдь – саркома
    не печени, а головы.
    «Вы все в гостях ещё – я дома», —
    такой девиз прочтёте вы
    на простенькой его могиле
    на перекладине креста.
    * * *
    Такие люди жили-были
    в родных душе моей местах,
    простые – проще не бывает.
    Проходят дни, текут года.
    Моя деревня умирает,
    умрёт, и кто уже тогда
    и как о ней оставит память,
    и на скрижалях на каких?
    Я как могу, прощаюсь с вами,
    односельчане, пусть мой стих
    ушедших вас запечатлеет
    во времени, и время – в вас.
    Вдруг сидя с книжкою моею
    безвестный имярек рассказ
    читать вот этот самый будет,
    прочтёт, задумается он,
    и скажет: «Надо ж! Жили люди…»
    * * *
    Мои вам память и поклон.
    Осень 2009 г., Архангельск


    * «Шило» – спирт по-местному.
    ** Дисбат – дисциплинарный батальон.






    Источник: http://www.voskres.ru/literature/poetry/roskov.htm
    Категория: Современные авторы | Добавил: DrOtto (31.03.2010)
    Просмотров: 1474 | Комментарии: 1 | Теги: стихи о России, стихи Александра Роскова, патриотическая поэзия | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]