Литературный поиск

Разделы сборника

  • О России   
  • О родной природе   
  • Призыв к молитве   
  • Исторические  
  • Эмигрантские  
  • Философская лирика   
  • Стихотворения о войне
  • Современные авторы  
  • Стихи из сети  
  • Литературоведение  
  • Литопрос

    Кого можно назвать по-настоящему русским по духу поэтом?
    Всего ответов: 5142

    Друзья сайта


  • Словарь варваризмов
  • Стихотворения о России
  • Православные сказки
  • Творчество ветеранов
  • Фонд славянской культуры
  • Другие ссылки
  • Ссылки


    Патриотические стихи

    Православие и Мир

    христианство, православие, культура, религия, литература, творчество

    РУССКОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ. Православие, самодержавие, народность

    Православие.Ru

    Остановите убийство!

    Rambler's Top100

    Яндекс.Метрика


    Четверг, 23.11.2017, 15:45
    Приветствую Вас, Гость
    Главная | Регистрация | Вход | RSS

    Русская дубрава
    патриотическая поэзия

    Тематические разделы

    Титульная страница » Сборник патриотической поэзии » Исторические

    Отечественная война 1914.


    В этот сборник вошли стихотворения поэтов Серебряного века, которые не вошли в опубликованную в прошлом году выборку, посвящённую столетию с начала Первой мировой войны, или, как её называли до кровавого переворота 1917-го года, Отечественной войны 1914-го года. 

    Минул 101 год с начала последней войны великой империи, которая не только перекроила карту Европы, но и изменила, исковеркала душу России. Забытая война, забытые герои - миллионы жизней, оставшиеся без добной памяти предков. Цель нашей выборки - рассказать читателю о неизвестных стихотворениях тех лет, многие из которых написаны в действующей армии поэтами, защищавшими нашу страну с винтовкой в руках. 

    Мы постарались быть объективными, и подобрали стихотворения, в которых авторы показывают разное, порой противоположное отношение к войне. Но все они пропитаны любовью к человеку и болью за родную страну. 

    В результате Брест-Литовского мира, Россия потеряла не только Польшу и Прибалтику, но и Беларуссию и Украину. Все они были оккупированы немецкими и австрийскими войсками. Так, подвиг 2,3 млн. человек, отдавших на этой войне свою жизнь, был поругана, а сама война, прозванная "империалистической" забыта. 

     

    Фиолетовым - территории, отошедшии к Германии и Австро-Венгрии.

    Немец: "Россия встречает нас с распростёртыми объятиями".
    Март 1918

     

    В. П. Катаев

    Саша Чёрный

    В.В. Маяковский

    В. Я. Брюсов

    Н. С. Гумилёв

    Ф. К. Сологуб

    С. А. Есенин

    А. И. Куприн

     

    В. П. Катаев

    У орудия 
    Взлетит зеленой звездочкой ракета
    И ярким, лунным светом обольет
    Блиндаж, землянку, контуры лафета,
    Колеса, щит и, тая. – упадет.
    Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патрули
    Разбудят ночь внезапною стрельбой,
    Да им в ответ две-три шальные пули
    Со свистом пролетят над головой.
    Стою и думаю о ласковом, о милом,
    Покинутом на теплых берегах.
    Такая тишь, что кровь, струясь по жилам,
    Звенит, поет, как музыка в ушах.
    Звенит, поет. И чудится так живо:
    Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один.
    Росою налита, благоухает нива.
    Прозрачный пар встает со дна лощин,
    Я счастлив оттого, что путь идет полями,
    И я любим, и в небе Млечный Путь,
    И нежно пахнут вашими духами
    Моя рука, и волосы, и грудь.
    1916. Действующая армия.

     


    Ночной бой
    В цепи кричат «ура!». Далеко вправо — бой.
    Еловый лес пылает, как солома.
    Ночная тишь разбужена пальбой,
    Раскатистой, как дальний рокот грома.
    Ночной пожар зловещий отблеск льет.
    И в шуме боя, четкий и печальный,
    Стучит, как швейная машинка, пулемет
    И строчит саван погребальный.
    1916


    Письмо
    Зимой по утренней заре
    Я шел с твоим письмом в кармане.
    По грудь в морозном серебре
    Еловый лес стоял в тумане.

    Всходило солнце. За бугром
    Порозовело небо, стало
    Глубоким, чистым, а кругом
    Все очарованно молчало.

    Я вынимал письмо. С тоской
    Смотрел на милый, ломкий почерк
    И видел лоб холодный твой
    И детских губ упрямый очерк.

    Твой голос весело звенел
    Из каждой строчки светлым звоном,
    А край небес, как жар, горел
    За лесом, вьюгой заметенным.

    Я шел в каком-то полусне,
    В густых сугробах вязли ноги,
    И было странно видеть мне
    Обозы, кухни на дороге,

    Патрули, пушки, лошадей,
    Пни, телефонный шнур на елях,
    Землянки, возле них людей
    В папахах серых и шинелях.

    Мне было странно, что война,
    Что каждый миг - возможность смерти,
    Когда на свете - ты одна
    И милый почерк на конверте.

    В лесу, среди простых крестов,
    Пехота мерно шла рядами,
    На острых кончиках штыков
    Мигало солнце огоньками.

    Над лесом плыл кадильный дым.
    В лесу стоял смолистый запах,
    И снег был хрупко-голубым
    У старых елей в синих лапах,
    1916. Действующая армия.
     

    * * *
    Туман весенний стелется. Над лесом
    Поплыл, курясь, прозрачный сизый дым.
    И небо стало пепельно-белесым.
    Каким-то близким, теплым и родным.

    Тоска и грусть. С утра на воздух тянет.
    И я иду куда глаза глядят:
    В леса, где даль стволы дерев туманит,
    На речку снежную, где проруби блестят.

    Мечтаю. Думаю. Брожу среди развалин
    Разбитого снарядами села.
    Повторены зеркалами проталин
    Остатки хижин, выжженных дотла.

    Стволы берез с оббитыми ветвями.
    Меж них - прямые остовы печей.
    Зола и мусор серыми буграми
    Да груды обгорелых кирпичей.

    Орешник, елки, тонкие осины
    Сплошь в воробьях. Все утро в голове
    Стоит веселый щебет воробьиный
    И тонет взор в неяркой синеве.

    От ветра жмуришься, слегка сдвигаешь брови.
    Снег сходит медленно, и, на земле сырой
    Оттаяв, проступают лужи крови,
    Следы боев, гремевших здесь зимой.
    1916. Действующая армия
     
      
    Ранение
    От взрыва пахнет жженым гребнем.
    Лежу в крови. К земле приник.
    Протяжно за далеким гребнем
    Несется стоголосый крик.

    Несут. И вдалеке от боя
    Уж я предчувствую вдали
    Тебя, и небо голубое,
    И в тихом море корабли.
    1917

     

    Саша Чёрный

    (Александр Михайлович Гликберг)

    Сборный пункт
    На Петербугской стороне в стенах военного училища,
    Столичный люд притих и ждет, как души бледные чистилища.
    Сгрудясь пугливо на снопах, младенцев кормят грудью женщины, -
    Что горе их покорных глаз пред темным грохотом военщины?..
    Ковчег-манеж кишит толпой. Ботфорты чавкают и хлюпают.
    У грязных столиков врачи нагое мясо вяло щупают.
    Над головами в полумгле проносят баки с дымной кашею.
    Оторопелый пиджачок, крестясь, прощается с папашею...
    Скользят галантно писаря, - бумажки треплются под мышками,
    В углу - невинный василек - хохочет девочка с мальчишками.
    У всех дверей, склонясь к штыкам, торчат гвардейцы меднолицые,
    И женский плач, звеня в висках, пугает близкой небылицею...
    А в стороне, сбив нас в ряды, - для всех чужие и безликие,
    На спинах мелом унтера коряво пишут цифры дикие.
    1914
     

    На фронт
        За раскрытым пролетом дверей
        Проплывают квадраты полей.
    Перелески кружатся и веют одеждой зеленой
    И бегут телеграфные нити грядой монотонной...
    Мягкий ветер в вагон луговую прохладу принес.
        Отчего так сурова холодная песня колес?

        Словно серые птицы, вдоль нар
        Никнут спины замолкнувших пар, -
    Люди смотрят туда, где сливается небо с землею,
    И на лицах колеблются тени угрюмою мглою.
    Ребятишки кричат и гурьбою бегут под откос.
        Отчего так тревожна и жалобна песня колес?

        Небо кротко и ясно, как мать.
        Стыдно бледные губы кусать!
    Надо выковать новое крепкое сердце из стали
    И забыть те глаза, что последний вагон провожали.
    Теплый ворот шинели шуршит у щеки и волос, -
        Отчего так нежна колыбельная песня колес?
    1914, август

     
    На поправке 
    Одолела слабость злая,
    Ни подняться, ни вздохнуть:
    Девятнадцатого мая
    На разведке ранен в грудь.

    Целый день сижу на лавке
    У отцовского крыльца.
    Утки плещутся в канавке,
    За плетнем кричит овца.

    Все не верится, что дома...
    Каждый камень – словно друг.
    Ключ бежит тропой знакомой
    За овраг в зеленый луг.

    Эй, Дуняша, королева,
    Глянь-ка, воду не пролей!
    Бедра вправо, ведра влево,
    Пятки сахара белей.

    Подсобить? Пустое дело!..
    Не удержишь – поплыла,
    Поплыла, как лебедь белый,
    Вдоль широкого села.

    Тишина. Поля глухие,
    За оврагом скрип колес...
    Эх, земля моя Россия,
    Да хранит тебя Христос!
    1916 год


    Привал
    У походной кухни лентой -
    Разбитная солдатня.
    Отогнув подол брезента,
    Кашевар поит коня...

    В крышке гречневая каша,
    В котелке дымятся щи.
    Небо - синенькая чаша,
    Над лозой гудят хрущи.

    Сдунешь к краю лист лавровый,
    Круглый перец сплюнешь вбок,
    Откроишь ломоть здоровый,
    Ешь и смотришь на восток.

    Спать? Не клонит... Лучше к речке -
    Гимнастерку простирать.
    Солнце пышет, как из печки.
    За прудом темнеет гать.

    Желтых тел густая каша,
    Копошась, гудит в воде...
    Ротный шут, ефрейтор Яша,
    Рака прячет в бороде.

    А у рощицы тенистой
    Сел четвертый взвод в кружок.
    Русской песней голосистой
    Захлебнулся бережок.

    Солнце выше, песня лише:
    "Таракан мой, таракан!"
    А басы ворчат все тише:
    "Заполз Дуне в сарафан..."
    1923


    В операционной
    В коридоре длинный хвост носилок...
    Все глаза слились в тревожно-скорбный взгляд.
    Там за белой дверью красный ад:
    Нож визжит по кости, как напилок, -
    Острый, жалкий и звериный крик
    В сердце вдруг вонзается, как штык...
    За окном играет майский день.
    Хорошо б пожить на белом свете!..
    Дома - поле, мать, жена и дети, -
    Все темней на бледных лицах тень.

       А там, за дверью, костлявый хирург,
       Забрызганный кровью, словно пятнистой вуалью,
       Засучив рукава,
       Взрезает острой сталью
       Зловонное мясо...
       Осколки костей
       Дико и странно наружу торчат,
       Словно кричат
       От боли.
       У сестры дрожит подбородок,
       Чад хлороформа, как сладкая водка, -
       На столе неподвижно желтеет
       Несчастное тело.
       Пскович-санитар отвернулся,
       Голую ногу зажав неумело,
       И смотрит, как пьяный, на шкаф...
       На полу безобразно алеет
       Свежим отрезом бедро.
       Полное крови и гноя ведро...
       За стеклами даль зеленеет -
       Чета голубей
       Воркует и ходит бочком вдоль карниза.
       Варшавское небо - прозрачная риза
       Все голубей...

       Усталый хирург
       Подходит к окну, жадно дымит папироской,
       Вспоминает родной Петербург
       И хмуро трясет на лоб набежавшей прической:
       Каторжный труд!
       Как дрова, их сегодня несут,
       Несут и несут без конца...
    1923


    Сестра
    Сероглазая женщина с книжкой присела на койку
    И, больных отмечая вдоль списка на белых полях,
    То за марлей в аптеку пошлет санитара Сысойку,
    То, склонившись к огню, кочергой помешает в углях.

    Рукавица для раненых пляшет, как хвост трясогузки,
    И крючок равномерно снует в освещенных руках,
    Красный крест чуть заметно вздыхает на серенькой блузке,
    И, сверкая починкой, белье вырастает в ногах.

    Можно с ней говорить в это время о том и об этом,
    В коридор можно, шаркая туфлями, тихо уйти -
    Удостоит, не глядя, рассеянно-кротким ответом,
    Но починка, крючок и перо не собьются с пути.

    Целый день она кормит и чинит, склоняется к ранам,
    Вечерами, как детям, читает больным "Горбунка",
    По ночам пишет письма Иванам, Петрам и Степанам,
    И луна удивленно мерцает на прядях виска.

    У нее в уголке, под лекарствами, в шкафике белом,
    В грязно-сером конверте хранится армейский приказ:
    Под огнем из-под Ломжи в теплушках, спокойно и смело,
    Всех в боях позабытых она вывозила не раз.

    В прошлом - мирные годы с родными в безоблачном Пскове,
    Беготня по урокам, томленье губернской весны...
    Сон чужой или сказка? Река человеческой крови
    Отделила ее навсегда от былой тишины.

    Покормить надо с ложки безрукого парня-сапера,
    Казака надо ширмой заставить - к рассвету умрет.
    Под палатой галдят фельдшера. Вечеринка иль ссора?
    Балалайка затенькала звонко вдали у ворот.

    Зачинила сестра на халате последнюю дырку,
    Руки вымыла спиртом, - так плавно качанье плеча,
    Наклонилась к столу и накапала капель в пробирку,
    А в окошке над ней вентилятор завился, журча.
    1923


    Песня войны
    Прошло семь тысяч пестрых лет -
    Пускай прошло, ха-ха!
    Еще жирнее мой обед,
    Кровавая уха...
          Когда-то эти дураки
          Дубье пускали в ход
          И, озверев, как мясники,
          Калечили свой род:
                Женщин в пламень,
                Младенцев о камень,
                Пленных на дно -
                Смешно!

    Теперь - наука мой мясник, -
    Уже средь облаков
    Порой взлетает хриплый крик
    Над брызгами мозгов.
          Мильоны рук из года в год
          Льют пушки и броню,
          И все плотней кровавый лед
          Плывет навстречу дню.
                Вопли прессы,
                Мессы, конгрессы,
                Жены, как ночь...
                Прочь!

    Кто всех сильнее, тот и прав,
    А нужно доказать, -
    Расправься с дерзким, как удав,
    Чтоб перестал дышать!
          Враг тот, кто рвет из пасти кость,
          Иль - у кого ты рвешь.
          Я на земле - бессменый гость,
          И мир - смешная ложь!
                Укладывай в гроб,
                Прикладами в лоб,
                Штыки в живот, -
                Вперед!
    1923

     

    В.В. Маяковский

    Великолепные нелепости
    Бросьте!
    Конечно, это не смерть.
    Чего ей ради ходить по крепости?
    Как вам не стыдно верить
    нелепости?!

     

    Просто именинник устроил карнавал,
    выдумал для шума стрельбу и тир,
    а сам, по-жабьи присев на вал,
    вымаргивается, как из мортир.
    Ласков хозяина бас,
    просто — похож на пушечный.
    И не от газа маска,
    а ради шутки игрушечной.
    Смотрите!
    Небо мерить
    выбежала ракета.
    Разве так красиво смерть
    бежала б в небе паркета!
    Ах, не говорите:
    «Кровь из раны».
    Это — дико!
    Просто избранных из бранных
    одаривали гвоздикой.
    Как же иначе?
    Мозг не хочет понять
    и не может:
    у пушечных шей
    если не целоваться,
    то — для чего же
    обвиты руки траншей?
    Никто не убит!
    Просто — не выстоял.
    Лег от Сены до Рейна.
    Оттого что цветет,
    одуряет желтолистая
    на клумбах из убитых гангрена. 
    Не убиты,
    нет же,
    нет!
    Все они встанут
    просто —
    вот так,
    вернутся
    и, улыбаясь, расскажут жене,
    какой хозяин весельчак и чудак.
    Скажут: не было ни ядр, ни фугасов
    и, конечно же, не было крепости!
    Просто именинник выдумал массу
    каких-то великолепных нелепостей!
    1915


    Хвои
    Не надо.
    Не просите.
    Не будет елки.
    Как же
    в лес
    отпустите папу?
    К нему
    из-за леса
    ядер осколки
    протянут, чтоб взять его,
    хищную лапу.

    Нельзя.
    Сегодня
    горящие блестки
    не будут лежать
    под елкой
    в вате.
    Там —
    миллион смертоносных осок,
    ужалят,
    а раненым ваты не хватит.

    Нет.
    Не зажгут.
    Свечей не будет.
    В море
    железные чудища лазят.
    А с этих чудищ
    злые люди
    ждут:
    не блеснет ли у окон в глазе.

    Не говорите.
    Глупые речь заводят:
    чтоб дед пришел,
    чтоб игрушек ворох.
    Деда нет.
    Дед на заводе.
    Завод?
    Это тот, кто делает порох.

    Не будет музыки.
    Рученек
    где взять ему?
    Не сядет, играя.
    Ваш брат
    теперь,
    безрукий мученик,
    идет, сияющий, в воротах рая.

    Не плачьте.
    Зачем?
    Не хмурьте личек.
    Не будет —
    что же с того!
    Скоро
    все, в радостном кличе
    голоса сплетая,
    встретят новое Рождество.

    Елка будет.
    Да какая —
    не обхватишь ствол.
    Навесят на елку сиянья разного.
    Будет стоять сплошное Рождество.
    Так что
    даже —
    надоест его праздновать.
    1916

     

    В. Я. Брюсов

    Чаша испытаний 
    Будь меж святынь в веках помянута
    Ты, ныне льющаяся кровь!
    Рукой властительной протянута
    Нам чаша испытаний вновь.

     

    Она не скоро опорожнится,
    Струясь потоком с высоты…
    И вот — в руках врагов заложница,
    Сирена польская, и ты!
     
    Так что ж! с лицом первосвященников
    Спокойно жертву принесем!
    Оплакивать не время пленников,
    Ряды оставшихся сомкнем.
     
    Одно: идти должны до края мы,
    Все претерпев, не ослабеть.
    День торжества, день, нами чаемый,
    Когда-то должен заблестеть.
     
    И пусть над Бугом — каски прусские;
    Он от того чужим не стал;
    И будем мы все те же русские,
    Уйдя за Волгу, за Урал.

    Под Нарвами, под Аустерлицами
    Учились мы Бородину.
    Нет, мало овладеть столицами,
    Чтоб кончить Русскую войну!
    Июль 1915

     

    Н. С. Гумилёв

    Рабочий
    Он стоит пред раскаленным горном, 
    Невысокий старый человек. 
    Взгляд спокойный кажется покорным 
    От миганья красноватых век.

     

    Все товарищи его заснули, 
    Только он один еще не спит: 
    Все он занят отливаньем пули, 
    Что меня с землею разлучит.

    Кончил, и глаза повеселели. 
    Возвращается. Блестит луна. 
    Дома ждет его в большой постели 
    Сонная и теплая жена.

    Пуля, им отлитая, просвищет 
    Над седою, вспененной Двиной, 
    Пуля, им отлитая, отыщет 
    Грудь мою, она пришла за мной.

    Упаду, смертельно затоскую, 
    Прошлое увижу наяву, 
    Кровь ключом захлещет на сухую, 
    Пыльную и мятую траву.

    И Господь воздаст мне полной мерой 
    За недолгий мой и горький век. 
    Это сделал в блузе светло-серой 
    Невысокий старый человек.
    1916


    Память
    Только змеи сбрасывают кожи,
    Чтоб душа старела и росла.
    Мы, увы, со змеями не схожи,
    Мы меняем души, не тела.

    Память, ты рукою великанши
    Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
    Ты расскажешь мне о тех, что раньше
    В этом теле жили до меня.

    Самый первый: некрасив и тонок,
    Полюбивший только сумрак рощ,
    Лист опавший, колдовской ребенок,
    Словом останавливавший дождь.

    Дерево да рыжая собака,
    Вот кого он взял себе в друзья,
    Память, память, ты не сыщешь знака,
    Не уверишь мир, что то был я.

    И второй... Любил он ветер с юга,
    В каждом шуме слышал звоны лир,
    Говорил, что жизнь - его подруга,
    Коврик под его ногами - мир.

    Он совсем не нравится мне, это
    Он хотел стать богом и царем,
    Он повесил вывеску поэта
    Над дверьми в мой молчаливый дом.

    Я люблю избранника свободы,
    Мореплавателя и стрелка,
    Ах, ему так звонко пели воды
    И завидовали облака.

    Высока была его палатка,
    Мулы были резвы и сильны,
    Как вино, впивал он воздух сладкий
    Белому неведомой страны.

    Память, ты слабее год от году,
    Тот ли это, или кто другой
    Променял веселую свободу
    На священный долгожданный бой.

    Знал он муки голода и жажды,
    Сон тревожный, бесконечный путь,
    Но святой Георгий тронул дважды
    Пулею нетронутую грудь.

    Я - угрюмый и упрямый зодчий
    Храма, восстающего во мгле,
    Я возревновал о славе отчей,
    Как на небесах, и на земле.

    Сердце будет пламенем палимо
    Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
    Стены нового Иерусалима
    На полях моей родной страны.

    И тогда повеет ветер странный -
    И прольется с неба страшный свет,
    Это Млечный Путь расцвел нежданно
    Садом ослепительных планет:

    Предо мной предстанет, мне неведом,
    Путник, скрыв лицо: но все пойму,
    Видя льва, стремящегося следом,
    И орла, летящего к нему.

    Крикну я... Но разве кто поможет, -
    Чтоб моя душа не умерла?
    Только змеи сбрасывают кожи,
    Мы меняем души, не тела.
    1920

     

    Ф. К. Сологуб

    * * * 
    На начинающего Бог! 
    Вещанью мудрому поверьте. 
    Кто шлёт соседям злые смерти, 
    Тот сам до срока изнемог.  

     

    На начинающего Бог! 
    Его твердыни станут пылью, 
    И обречёт Господь бессилью 
    Его, зачинщика тревог.  

    На начинающего Бог! 
    Его кулак в броне железной, 
    Но разобьётся он над бездной 
    О наш незыблемый чертог.
     

    Вильгельм II 
    Он долго угрожал, безумно смел, 
    Бренча мечом, он вызвал бурю мщенья. 
    Вокруг своей страны сковать сумел 
    Вильгельм кольцо холодного презренья.  

    На землю падает кровавый дождь, 
    И многих рек от крови темны воды. 
    Жестокость и разбой! Безумный вождь! 
    На что же он ведёт свои народы?  

    В неправедно им начатой войне 
    Ему мечтается какая слава? 
    Что обещает он своей стране? 
    Какая цель? Париж или Варшава?  

    Для прусских юнкеров земля славян, 
    И для германских фабрикантов рынки? 
    Нет, близок час, — и он, от крови пьян, 
    Своей империи свершит поминки.   


    Братьям
    На милый край, где жизнь цвела, 
    До Вислы на равнины наши, 
    Тевтонов ярость разлила 
    Огонь и смерть из полной чаши.  

    Как в день Последнего Суда, 
    Сверкал огонь, гремели громы, 
    Пылали наши города 
    И разрушались наши домы. 

    Когда ожесточённый бой 
    К иным пределам устремлялся, 
    На наших улицах разбой 
    Тевтонской рати начинался.  

    Презревши страх детей и дев, 
    На слёзы отвечая смехом, 
    В бесстыдство перешедший гнев 
    К безумным тяготел потехам.  

    И кровь струилася, и вновь 
    Вставал угарный дым пожара, 
    И пеплом покрывала кровь 
    Родных и милых злая кара. 

    Из милых мест нас гонит страх, 
    Но говорим мы нашим детям: 
    «Не бойтесь: в русских городах 
    Мы все друзей и братьев встретим».

     
    Единение племён
    Перед подвигом великим 
    Единеньем многоликим 
    Под святые знамена 
    Призывай, страна родная, 
    Все, от края и до края, 
    Без различий племена.  

    Загремят на славу бои, 
    И возникнут вновь герои, 
    И судьба дракона — пасть. 
    Доблесть — смелым оборона. 
    Поражайте же дракона 
    Прямо в пламенную пасть.  

    Крепки мужеством великим, 
    В злой борьбе с драконом диким, 
    В яром вое смертных сеч, 
    Отражайте, поражайте, 
    Побеждайте, — увенчайте 
    Новой славой русский меч.   

     

    Дух Берлина
                 Ты ли, пасмурный Берлин, 
    Хочешь, злобствуя неутомимо,  
                 Притязать на блеск Афин 
    И на славу царственного Рима?  

                 О мещанская страна! 
    Всё, что совершается тобою, — 
                 Труд, наука, мир, война, 
    Уж давно осуждено судьбою.  

                 Принуждённость долгих дней, 
    Плен души и скучные обряды,  
                 Равнодушный блеск огней 
    На задвижках и замках ограды, —  

                 Божий гнев отяготел 
    На твоих неправедных границах.  
                 Сила — только сила тел. 
    Правда — лишь в украшенных гробницах.  

                 То, что было блеск ума, 
    Облеклося тусклою рутиной,  
                 И Германия сама 
    Стала колоссальною машиной.   

     

    Вражий страж
    Он стережёт враждебный стан. 
    Бесстрашный воин он и верный. 
    В полях колышется туман. 
    Часы скользят чредою мерной. 
    Разведать путь приказ мне дан. 
    Крадусь во мгле болотной и пещерной, 
    Где запах злой, тяжёлый, серный. 
    Ползу, как змей угарных стран.  

    Вот близок он. Стоит. Заслышал шорох. 
    Я весь прилёг к земле, в траву я вник. 
    Я вижу блеск луны на вражьих взорах, 
    Усы колючие и серый воротник. 
    Вот успокоился. Идёт. Сейчас он ляжет. 
    Но что пред смертью он мне скажет?  


    Лихорадка окопов
    Томителен жар лихорадки. 
    В окопах по горло вода. 
    Под пологом серой палатки 
    Приляжешь, — иная беда.  

    Предстанет вечерняя нежить 
    И станет обманчиво жить, 
    То сладкою негою нежить, 
    То горькой истомой томить.  

    Нет, лучше скорее в штыки бы, 
    Прогнать бы подальше врагов, 
    Проникнуть туда б, за изгибы 
    Врага укрывающих рвов. 


    В лазарете
    Вынес я дикую тряску 
               Трудных дорог.  
    Сделали мне перевязку. 
               Я изнемог.  

    Стены вокруг меня стали, 
               С тьмою слиты,  
    Очи твои засияли, —  
               Здесь, милосердная, ты.  

    В тихом забвении жизни,
               Зла и страстей,  
    Рад я вернуться к отчизне 
               Вечной моей.  

    Но от меня заслоняя 
               Муку и зной,  
    Тихой улыбкой сияя, 
               Ты предо мной.  

    Тихо шепнула три слова: 
               «Ты не умрёшь». 
    Сердце поверить готово 
               В нежную ложь.

     

    С. А. Есенин

    Богатырский посвист
    Грянул гром. Чашка неба расколота.
    Разорвалися тучи тесные.
    На подвесках из легкого золота
    Закачались лампадки небесные.

    Отворили ангелы окно высокое,
    Видят - умирает тучка безглавая,
    А с запада, как лента широкая,
    Подымается заря кровавая.

    Догадалися слуги божии,
    Что недаром земля просыпается,
    Видно, мол, немцы негожие
    Войной на мужика подымаются.

    Сказали ангелы солнышку:
    "Разбуди поди мужика, красное,
    Потрепи его за головушку,
    Дескать, беда для тебя опасная".

    Встал мужик, из ковша умывается,
    Ласково беседует с домашней птицею,
    Умывшись, в лапти наряжается
    И достает сошники с палицею.

    Думает мужик дорогой в кузницу:
    "Проучу я харю поганую".
    И на ходу со злобы тужится,
    Скидает с плечей сермягу рваную.

    Сделал кузнец мужику пику вострую,
    И уселся мужик на клячу брыкучую.
    Едет он дорогой пестрою,
    Насвистывает песню могучую,

    Выбирает мужик дорожку приметнее,
    Едет, свистит, ухмыляется,
    Видят немцы - задрожали дубы столетние,
    На дубах от свиста листы валятся.

    Побросали немцы шапки медные,
    Испугались посвисту богатырского...
    Правит Русь праздники победные,
    Гудит земля от звона монастырского.
    1914


    * * *
    В багровом зареве закат шипуч и пенен,
    Березки белые горят в своих венцах.
    Приветствует мой стих младых царевен
    И кротость юную в их ласковых сердцах.

    Где тени бледные и горестные муки,
    Они тому, кто шел страдать за нас,
    Протягивают царственные руки,
    Благословляя их к грядущей жизни час.

    На ложе белом, в ярком блеске света,
    Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть...
    И вздрагивают стены лазарета
    От жалости, что им сжимает грудь.

    Все ближе тянет их рукой неодолимой
    Туда, где скорбь кладет печать на лбу.
    О, помолись, святая Магдалина,
    За их судьбу.
    1916

     

    А. И. Куприн

    Врага ведет гордыни темный рок,
    Звезда любви сияет перед нами.
    Мы миру мир скуем мечами,
    За нами – правда, с нами – Бог
    Декабрь 1914
     
     
    Великий подвиг совершает, Боже,
    Смиренный твой, незлобливый народ,
    Не ведая в губительном огне,
    Что миру он несет освобожденье
    И смерть войне
    1915

     

    Другие "военные" стихотворения Есенина, Маяковского, Гумилёва в нашем сборнике.

    Источники:
    Вспоминая первую мировую войну, Википедия

    Категория: Исторические | Добавил: DrOtto (05.09.2015)
    Просмотров: 997 | Комментарии: 1 | Теги: Стихотворения о войне, Стихи о первой мировой | Рейтинг: 5.0/2
    Всего комментариев: 1
    1  
    Спасибо за такую хорошую
    подборку на тему войны 1914 года. Прочитал с интересом. Действительно, забытая
    война и стихи о ней не часто встретишь в сборниках поэтов.

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]