Литературный поиск

Разделы сборника

  • О России   
  • О родной природе   
  • Призыв к молитве   
  • Исторические  
  • Эмигрантские  
  • Философская лирика   
  • Стихотворения о войне
  • Современные авторы  
  • Стихи из сети  
  • Литературоведение  
  • Литопрос

    Кого можно назвать по-настоящему русским по духу поэтом?
    Всего ответов: 5116

    Друзья сайта


  • Словарь варваризмов
  • Стихотворения о России
  • Православные сказки
  • Творчество ветеранов
  • Фонд славянской культуры
  • Другие ссылки
  • Ссылки


    Патриотические стихи

    Православие и Мир

    христианство, православие, культура, религия, литература, творчество

    РУССКОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ. Православие, самодержавие, народность

    Православие.Ru

    Остановите убийство!

    Rambler's Top100

    Яндекс.Метрика


    Воскресенье, 24.09.2017, 09:44
    Приветствую Вас, Гость
    Главная | Регистрация | Вход | RSS

    Русская дубрава
    патриотическая поэзия

    Тематические разделы

    Титульная страница » Сборник патриотической поэзии » Стихотворения о войне

    Симонов К. М. 1941-45

       


    * * * 
    Да, мы живем, не забывая,
    Что просто не пришел черед,
    Что смерть, как чаша круговая,
    Наш стол обходит круглый год.

    Не потому тебя прощаю,
    Что не умею помнить зла,
    А потому, что круговая
    Ко мне все ближе вдоль стола.
    1945

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.

       

    * * * 
    Если дорог тебе твой дом,
    Где ты русским выкормлен был,
    Под бревенчатым потолком,
    Где ты, в люльке качаясь, плыл;
    Если дороги в доме том
    Тебе стены, печь и углы,
    Дедом, прадедом и отцом
    В нем исхоженные полы;

    Если мил тебе бедный сад
    С майским цветом, с жужжаньем пчел
    И под липой сто лет назад
    В землю вкопанный дедом стол;
    Если ты не хочешь, чтоб пол
    В твоем доме фашист топтал,
    Чтоб он сел за дедовский стол
    И деревья в саду сломал...

    Если мать тебе дорога —
    Тебя выкормившая грудь,
    Где давно уже нет молока,
    Только можно щекой прильнуть;
    Если вынести нету сил,
    Чтоб фашист, к ней постоем став,
    По щекам морщинистым бил,
    Косы на руку намотав;
    Чтобы те же руки ее,
    Что несли тебя в колыбель,
    Мыли гаду его белье
    И стелили ему постель...

    Если ты отца не забыл,
    Что качал тебя на руках,
    Что хорошим солдатом был
    И пропал в карпатских снегах,
    Что погиб за Волгу, за Дон,
    За отчизны твоей судьбу;
    Если ты не хочешь, чтоб он
    Перевертывался в гробу,
    Чтоб солдатский портрет в крестах
    Взял фашист и на пол сорвал
    И у матери на глазах
    На лицо ему наступал...

    Если ты не хочешь отдать
    Ту, с которой вдвоем ходил,
    Ту, что долго поцеловать
    Ты не смел,— так ее любил,—
    Чтоб фашисты ее живьем
    Взяли силой, зажав в углу,
    И распяли ее втроем,
    Обнаженную, на полу;
    Чтоб досталось трем этим псам
    В стонах, в ненависти, в крови
    Все, что свято берег ты сам
    Всею силой мужской любви...

    Если ты фашисту с ружьем
    Не желаешь навек отдать
    Дом, где жил ты, жену и мать,
    Все, что родиной мы зовем,—
    Знай: никто ее не спасет,
    Если ты ее не спасешь;
    Знай: никто его не убьет,
    Если ты его не убьешь.
    И пока его не убил,
    Ты молчи о своей любви,
    Край, где рос ты, и дом, где жил,
    Своей родиной не зови.
    Пусть фашиста убил твой брат,
    Пусть фашиста убил сосед,—
    Это брат и сосед твой мстят,
    А тебе оправданья нет.
    За чужой спиной не сидят,
    Из чужой винтовки не мстят.
    Раз фашиста убил твой брат,—
    Это он, а не ты солдат.

    Так убей фашиста, чтоб он,
    А не ты на земле лежал,
    Не в твоем дому чтобы стон,
    А в его по мертвым стоял.
    Так хотел он, его вина,—
    Пусть горит его дом, а не твой,
    И пускай не твоя жена,
    А его пусть будет вдовой.
    Пусть исплачется не твоя,
    А его родившая мать,
    Не твоя, а его семья
    Понапрасну пусть будет ждать.
    Так убей же хоть одного!
    Так убей же его скорей!
    Сколько раз увидишь его,
    Столько раз его и убей!
    1942

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.

       

    * * * 
    Мы оба с тобою из племени,
    Где если дружить — так дружить,
    Где смело прошедшего времени
    Не терпят в глаголе «любить».

    Так лучше представь меня мертвого,
    Такого, чтоб вспомнить добром,
    Не осенью сорок четвертого,
    А где-нибудь в сорок втором.

    Где мужество я обнаруживал,
    Где строго, как юноша, жил,
    Где, верно, любви я заслуживал
    И все-таки не заслужил.

    Представь себе Север, метельную
    Полярную ночь на снегу,
    Представь себе рану смертельную
    И то, что я встать не могу;

    Представь себе это известие
    В то трудное время мое,
    Когда еще дальше предместия
    Не занял я сердце твое,

    Когда за горами, за долами
    Жила ты, другого любя,
    Когда из огня да и в полымя
    Меж нами бросало тебя.

    Давай с тобой так и условимся:
    Тогдашний — я умер. Бог с ним.
    А с нынешним мной — остановимся
    И заново поговорим.
    1945

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.



    МУЗЫКА 
      1

    Я жил над школой музыкальной,
    По коридорам, подо мной,
    То скрипки плавно и печально,
    Как рыбы, плыли под водой,
    То, словно утром непогожим,
    Дождь, ударявший в желоба,
    Вопила все одно и то же,
    Одно и то же все — труба.
    Потом играли на рояле:
    До-си! Си-до! Туда-сюда!
    Как будто чью-то выбивали
    Из тела душу навсегда.

      2

    Когда изобразить я в пьесе захочу
    Тоску, которая, к несчастью, не подвластна
    Ни нашему армейскому врачу,
    Ни женщине, что нас лечить согласна,
    Ни даже той, что вдалеке от нас,
    Казалось бы, понять и прилететь могла бы,
    Ту самую тоску, что третий день сейчас
    Так властно на меня накладывает лапы,—
    Моя ремарка будет коротка:
    Семь нот эпиграфом поставивши вначале,
    Я просто напишу: «Тоска,
    Внизу играют на рояле».

      3

    Три дня живу в пустом немецком доме,
    Пишу статью, как будто воз везу,
    И нету никого со мною, кроме
    Моей тоски да музыки внизу.

    Идут дожди. Затишье. Где-то там
    Раз в день лениво вспыхнет канонада,
    Шофер за мною ходит по пятам:
    — Машина не нужна?— Пока не надо.

    Шофер скучает тоже. Там, внизу,
    Он на рояль накладывает руки
    И выжимает каждый день слезу
    Одной и той же песенкой — разлуки.

    Он предлагал, по дружбе,— перестать:
    — Раз грусть берет, так в пол бы постучали.
    Но эта песня мне сейчас под стать
    Своей жестокой простотой печали.

    Уж, видно, так родились мы на свет,
    Берет за сердце самое простое.
    Для человека — университет
    В минуты эти ничего не стоит.

    Он слушает расстроенный рояль
    И пение попутчика-солдата.
    Ему себя до слез, ужасно жаль.
    И кажется, что счастлив был когда-то.

    И кажется ему, что он умрет,
    Что все, как в песне, непременно будет,
    И пуля прямо в сердце попадет,
    И верная жена его забудет.

    Нет, я не попрошу здесь: «Замолчи!»
    Здесь власть твоя. Услышь из страшной дали
    И там сама тихонько постучи,
    Чтоб здесь играть мне песню перестали.
    1945

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.



    * * * 
    Над сном монастыря девичьего
    Все тихо на сто верст окрест.
    На высоте полета птичьего
    Над крышей порыжелый крест.

    Монашки ходят в домотканое
    Одетые, как век назад,
    А мне опять, как окаянному,
    Спешить куда глаза глядят.

    С заиндевевшими шоферами
    Мне к ночи где-то надо быть,
    Кого-то мучить разговорами,
    В землянке с кем-то водку пить.

    Как я бы рад, сказать по совести,
    Вдруг ни к кому и никогда,
    Вдруг, как в старинной скучной повести,
    Жить как стоячая вода.

    Описывать чужие горести,
    Мечтать, глядеть тебе в глаза.
    Нельзя, как в дождь на третьей скорости,
    Нельзя нажать на тормоза.
    1945

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.




    * * * 
    В чужой земле и в городе чужом
    Мы наконец живем почти вдвоем,
    Без званых и непрошеных гостей,
    Без телефона, писем и друзей.
    Нам с глазу на глаз можно день прожить
    И, слава богу, некому звонить.
    Сороконожкой наша жизнь была,
    На сорока ногах она ползла.
    Как грустно — так куда-нибудь звонок,
    Как скучно — мигом гости на порог,
    Как ссора — невеселый звон вина,
    И легче помириться вполпьяна.

    В чужой земле и в городе чужом
    Мы наконец живем почти вдвоем.
    Как на заре своей, сегодня вновь
    Беспомощно идет у нас любовь.
    Совсем одна от стула до окна,
    Как годовалая, идет она
    И смотрим мы, ее отец и мать,
    Готовясь за руки ее поймать.
    1945

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.


    АТАКА 
    Когда ты по свистку, по знаку,
    Встав на растоптанном снегу,
    Готовясь броситься в атаку,
    Винтовку вскинул на бегу,

    Какой уютной показалась
    Тебе холодная земля,
    Как все на ней запоминалось:
    Примерзший стебель ковыля,

    Едва заметные пригорки,
    Разрывов дымные следы,
    Щепоть рассыпанной махорки
    И льдинки пролитой воды.

    Казалось, чтобы оторваться,
    Рук мало — надо два крыла.
    Казалось, если лечь, остаться —
    Земля бы крепостью была.

    Пусть снег метет, пусть ветер гонит,
    Пускай лежать здесь много дней.
    Земля. На ней никто не тронет.
    Лишь крепче прижимайся к ней.

    Ты этим мыслям жадно верил
    Секунду с четвертью, пока
    Ты сам длину им не отмерил
    Длиною ротного свистка.

    Когда осекся звук короткий,
    Ты в тот неуловимый миг
    Уже тяжелою походкой
    Бежал по снегу напрямик.

    Осталась только сила ветра,
    И грузный шаг по целине,
    И те последних тридцать метров,
    Где жизнь со смертью наравне!
    1942

    Константин Симонов. 
    Всемирная библиотека поэзии. 
    Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.



    СЛАВА 
    За пять минут уж снегом талым
    Шинель запорошилась вся.
    Он на земле лежит, усталым
    Движеньем руку занеся.

    Он мертв. Его никто не знает.
    Но мы еще на полпути,
    И слава мертвых окрыляет
    Тех, кто вперед решил идти.

    В нас есть суровая свобода:
    На слезы обрекая мать,
    Бессмертье своего народа
    Своею смертью покупать.
    1942

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.



    БЕЗЫМЕННОЕ ПОЛЕ 
    Опять мы отходим, товарищ,
    Опять проиграли мы бой,
    Кровавое солнце позора
    Заходит у нас за спиной.

    Мы мертвым глаза не закрыли,
    Придется нам вдовам сказать,
    Что мы не успели, забыли
    Последнюю почесть отдать.

    Не в честных солдатских могилах —
    Лежат они прямо в пыли.
    Но, мертвых отдав поруганью,
    Зато мы — живыми пришли!

    Не правда ль, мы так и расскажем
    Их вдовам и их матерям:
    Мы бросили их на дороге,
    Зарыть было некогда нам.

    Ты, кажется, слушать не можешь?
    Ты руку занес надо мной...
    За слов моих страшную горечь
    Прости мне, товарищ родной,

    Прости мне мои оскорбленья,
    Я с горя тебе их сказал,
    Я знаю, ты рядом со мною
    Сто раз свою грудь подставлял.

    Я знаю, ты пуль не боялся,
    И жизнь, что дала тебе мать,
    Берег ты с мужскою надеждой
    Ее подороже продать.

    Ты, верно, в сорочке родился,
    Что все еще жив до сих пор,
    И смерть тебе меньшею мукой
    Казалась, чем этот позор.

    Ты можешь ответить, что мертвых
    Завидуешь сам ты судьбе,
    Что мертвые сраму не имут,—
    Нет, имут, скажу я тебе.

    Нет, имут. Глухими ночами,
    Когда мы отходим назад,
    Восставши из праха, за нами
    Покойники наши следят.

    Солдаты далеких походов,
    Умершие грудью вперед,
    Со срамом и яростью слышат
    Полночные скрипы подвод.

    И, вынести срама не в силах,
    Мне чудится в страшной ночи -
    Встают мертвецы всей России,
    Поют мертвецам трубачи.

    Беззвучно играют их трубы,
    Незримы от ног их следы,
    Словами беззвучной команды
    Их ротные строят в ряды.

    Они не хотят оставаться
    В забытых могилах своих,
    Чтоб вражеских пушек колеса
    К востоку ползли через них.

    В бело-зеленых мундирах,
    Павшие при Петре,
    Мертвые преображенцы
    Строятся молча в каре.

    Плачут седые капралы,
    Протяжно играет рожок,
    Впервые с Полтавского боя
    Уходят они на восток.

    Из-под твердынь Измаила,
    Не знавший досель ретирад,
    Понуро уходит последний
    Суворовский мертвый солдат.

    Гремят барабаны в Карпатах,
    И трубы над Бугом поют,
    Сибирские мертвые роты
    У стен Перемышля встают.

    И на истлевших постромках
    Вспять через Неман и Прут
    Артиллерийские кони
    Разбитые пушки везут.

    Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,
    Как мертвые следом идут,
    Ты слышишь: не только потомки,
    Нас предки за это клянут.

    Клянемся ж с тобою, товарищ,
    Что больше ни шагу назад!
    Чтоб больше не шли вслед за нами
    Безмолвные тени солдат.

    Чтоб там, где мы стали сегодня,—
    Пригорки да мелкий лесок,
    Куриный ручей в пол-аршина,
    Прибрежный отлогий песок,—

    Чтоб этот досель неизвестный
    Кусок нас родившей земли
    Стал местом последним, докуда
    Последние немцы дошли.

    Пусть то безыменное поле,
    Где нынче пришлось нам стоять,
    Вдруг станет той самой твердыней,
    Которую немцам не взять.

    Ведь только в Можайском уезде
    Слыхали названье села,
    Которое позже Россия
    Бородином назвала.
    Июль 1942

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.



    ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО 
      Женщине из г. Вичуга

    Я вас обязан известить,
    Что не дошло до адресата
    Письмо, что в ящик опустить
    Не постыдились вы когда-то.

    Ваш муж не получил письма,
    Он не был ранен словом пошлым,
    Не вздрогнул, не сошел с ума,
    Не проклял все, что было в прошлом.

    Когда он поднимал бойцов
    В атаку у руин вокзала,
    Тупая грубость ваших слов
    Его, по счастью, не терзала.

    Когда шагал он тяжело,
    Стянув кровавой тряпкой рану,
    Письмо от вас еще все шло,
    Еще, по счастью, было рано.

    Когда на камни он упал
    И смерть оборвала дыханье,
    Он все еще не получал,
    По счастью, вашего посланья.

    Могу вам сообщить о том,
    Что, завернувши в плащ-палатки,
    Мы ночью в сквере городском
    Его зарыли после схватки.

    Стоит звезда из жести там
    И рядом тополь — для приметы...
    А впрочем, я забыл, что вам,
    Наверно, безразлично это.

    Письмо нам утром принесли...
    Его, за смертью адресата,
    Между собой мы вслух прочли —
    Уж вы простите нам, солдатам.

    Быть может, память коротка
    У вас. По общему желанью,
    От имени всего полка
    Я вам напомню содержанье.

    Вы написали, что уж год,
    Как вы знакомы с новым мужем.
    А старый, если и придет,
    Вам будет все равно ненужен.

    Что вы не знаете беды,
    Живете хорошо. И кстати,
    Теперь вам никакой нужды
    Нет в лейтенантском аттестате.

    Чтоб писем он от вас не ждал
    И вас не утруждал бы снова...
    Вот именно: «не утруждал»...
    Вы побольней искали слова.

    И все. И больше ничего.
    Мы перечли их терпеливо,
    Все те слова, что для него
    В разлуки час в душе нашли вы.

    «Не утруждай». «Муж». «Аттестат»...
    Да где ж вы душу потеряли?
    Ведь он же был солдат, солдат!
    Ведь мы за вас с ним умирали.

    Я не хочу судьею быть,
    Не все разлуку побеждают,
    Не все способны век любить,—
    К несчастью, в жизни все бывает.

    Ну хорошо, пусть не любим,
    Пускай он больше вам ненужен,
    Пусть жить вы будете с другим,
    Бог с ним, там с мужем ли, не с мужем.

    Но ведь солдат не виноват
    В том, что он отпуска не знает,
    Что третий год себя подряд,
    Вас защищая, утруждает.

    Что ж, написать вы не смогли
    Пусть горьких слов, но благородных.
    В своей душе их не нашли —
    Так заняли бы где угодно.

    В отчизне нашей, к счастью, есть
    Немало женских душ высоких,
    Они б вам оказали честь —
    Вам написали б эти строки;

    Они б за вас слова нашли,
    Чтоб облегчить тоску чужую.
    От нас поклон им до земли,
    Поклон за душу их большую.

    Не вам, а женщинам другим,
    От нас отторженным войною,
    О вас мы написать хотим,
    Пусть знают — вы тому виною,

    Что их мужья на фронте, тут,
    Подчас в душе борясь с собою,
    С невольною тревогой ждут
    Из дома писем перед боем.

    Мы ваше не к добру прочли,
    Теперь нас втайне горечь мучит:
    А вдруг не вы одна смогли,
    Вдруг кто-нибудь еще получит?

    На суд далеких жен своих
    Мы вас пошлем. Вы клеветали
    На них. Вы усомниться в них
    Нам на минуту повод дали.

    Пускай поставят вам в вину,
    Что душу птичью вы скрывали,
    Что вы за женщину, жену,
    Себя так долго выдавали.

    А бывший муж ваш — он убит.
    Все хорошо. Живите с новым.
    Уж мертвый вас не оскорбит
    В письме давно ненужным словом.

    Живите, не боясь вины,
    Он не напишет, не ответит
    И, в город возвратись с войны,
    С другим вас под руку не встретит.

    Лишь за одно еще простить
    Придется вам его — за то, что,
    Наверно, с месяц приносить
    Еще вам будет письма почта.

    Уж ничего не сделать тут —
    Письмо медлительнее пули.
    К вам письма в сентябре придут,
    А он убит еще в июле.

    О вас там каждая строка,
    Вам это, верно, неприятно —
    Так я от имени полка
    Беру его слова обратно.

    Примите же в конце от нас
    Презренье наше на прощанье.
    Не уважающие вас
    Покойного однополчане.

    По поручению офицеров полка
    К. Симонов

    1943

    Константин Симонов. Собрание сочинений в 6 т. 
    Москва: Художественная литература, 1966.



    * * * 
    Я знаю, ты бежал в бою
    И этим шкуру спас свою.

    Тебя назвать я не берусь
    Одним коротким словом: трус.

    Пускай ты этого не знал,
    Но ты в тот день убийцей стал.

    В окоп, что бросить ты посмел,
    В ту ночь немецкий снайпер сел.

    За твой окоп другой боец
    Подставил грудь под злой свинец.

    Назад окоп твой взяв в бою,
    Он голову сложил свою.

    Не смей о павшем песен петь,
    Не смей вдову его жалеть.
    1942

    Константин Симонов. 
    Всемирная библиотека поэзии. 
    Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.



    СМЕРТЬ ДРУГА 
      Памяти Евгения Петрова

    Неправда, друг не умирает,
    Лишь рядом быть перестает.
    Он кров с тобой не разделяет,
    Из фляги из твоей не пьет.

    В землянке, занесен метелью,
    Застольной не поет с тобой
    И рядом, под одной шинелью,
    Не спит у печки жестяной.

    Но все, что между вами было,
    Все, что за вами следом шло,
    С его останками в могилу
    Улечься вместе не смогло.

    Упрямство, гнев его, терпенье —
    Ты все себе в наследство взял,
    Двойного слуха ты и зренья
    Пожизненным владельцем стал.

    Любовь мы завещаем женам,
    Воспоминанья — сыновьям,
    Но по земле, войной сожженной,
    Идти завещано друзьям.

    Никто еще не знает средства
    От неожиданных смертей.
    Все тяжелее груз наследства,
    Все уже круг твоих друзей.

    Взвали тот груз себе на плечи,
    Не оставляя ничего,
    Огню, штыку, врагу навстречу
    Неси его, неси его!

    Когда же ты нести не сможешь,
    То знай, что, голову сложив,
    Его всего лишь переложишь
    На плечи тех, кто будет жив.

    И кто-то, кто тебя не видел,
    Из третьих рук твой груз возьмет,
    За мертвых мстя и ненавидя,
    Его к победе донесет.
    1942

    Константин Симонов. 
    Всемирная библиотека поэзии. 
    Ростов-на-Дону, "Феникс", 1998.



    * * * 
    Не той, что из сказок, не той, что с пеленок,
    Не той, что была по учебникам пройдена,
    А той, что пылала в глазах воспаленных,
    А той, что рыдала,- запомнил я Родину.
    И вижу ее, накануне победы,
    Не каменной, бронзовой, славой увенчанной,
    А очи проплакавшей, идя сквозь беды,
    Все снесшей, все вынесшей русскою женщиной.
    1945

    Русская советская поэзия. 
    Под ред. Л.П.Кременцова. 
    Ленинград: Просвещение, 1988.



    ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ 
    Пожар стихал. Закат был сух.
    Всю ночь, как будто так и надо,
    Уже не поражая слух,
    К нам долетала канонада.

    И между сабель и сапог,
    До стремени не доставая,
    Внизу, как тихий василек,
    Бродила девочка чужая.

    Где дом ее, что сталось с ней
    В ту ночь пожара - мы не знали.
    Перегибаясь к ней с коней,
    К себе на седла поднимали.

    Я говорил ей: "Что с тобой?" -
    И вместе с ней в седле качался.
    Пожара отсвет голубой
    Навек в глазах ее остался.

    Она, как маленький зверек,
    К косматой бурке прижималась,
    И глаза синий уголек
    Все догореть не мог, казалось.

    . . . . . . . . . . . . . . .

    Когда-нибудь в тиши ночной
    С черемухой и майской дремой,
    У женщины совсем чужой
    И всем нам вовсе незнакомой,

    Заметив грусть и забытье
    Без всякой видимой причины,
    Что с нею, спросит у нее
    Чужой, не знавший нас, мужчина.

    А у нее сверкнет слеза,
    И, вздрогнув, словно от удара,
    Она поднимет вдруг глаза
    С далеким отблеском пожара:

    - Не знаю, милый.- А в глазах
    Вновь полетят в дорожной пыли
    Кавалеристы на конях,
    Какими мы когда-то были.

    Деревни будут догорать,
    И кто-то под ночные трубы
    Девчонку будет поднимать
    В седло, накрывши буркой грубой.
    1942

    Строфы века. Антология русской поэзии. 
    Сост. Е.Евтушенко. 
    Минск, Москва: Полифакт, 1995.



    У ОГНЯ 
    Кружится испанская пластинка.
    Изогнувшись в тонкую дугу,
    Женщина под черною косынкой
    Пляшет на вертящемся кругу.

    Одержима яростною верой
    В то, что он когда-нибудь придет,
    Вечные слова "Yo te quiero"*
    Пляшущая женщина поет.

    В дымной, промерзающей землянке,
    Под накатом бревен и земли,
    Человек в тулупе и ушанке
    Говорит, чтоб снова завели.

    У огня, где жарятся консервы,
    Греет свои раны он сейчас,
    Под Мадридом продырявлен в первый
    И под Сталинградом - в пятый раз.

    Он глаза устало закрывает,
    Он да песня - больше никого...
    Он тоскует? Может быть. Кто знает?
    Кто спросить посмеет у него?

    Проволоку молча прогрызая,
    По снегу ползут его полки.
    Южная пластинка, замерзая,
    Делает последние круги.

    Светит догорающая лампа,
    Выстрелы да снега синева...
    На одной из улочек Дель-Кампо
    Если ты сейчас еще жива,

    Если бы неведомою силой
    Вдруг тебя в землянку залучить,
    Где он, тот голубоглазый, милый,
    Тот, кого любила ты, спросить?

    Ты, подняв опущенные веки,
    Не узнала б прежнего, того,
    В грузном поседевшем человеке,
    В новом, грозном имени его.

    Что ж, пора. Поправив автоматы,
    Встанут все. Но, подойдя к дверям,
    Вдруг он вспомнит и мигнет солдату:
    "Ну-ка, заведи вдогонку нам".

    Тонкий луч за ним блеснет из двери,
    И метель их сразу обовьет.
    Но, как прежде, радуясь и веря,
    Женщина вослед им запоет.

    Потеряв в снегах его из виду,
    Пусть она поет еще и ждет:
    Генерал упрям, он до Мадрида
    Все равно когда-нибудь дойдет.

    * "Я тебя люблю" (исп.).- Ред.
    1943

    Строфы века. Антология русской поэзии. 
    Сост. Е.Евтушенко. 
    Минск, Москва: Полифакт, 1995.



    СЛЕПЕЦ 
    На виды видевшей гармони,
    Перебирая хриплый строй,
    Слепец играл в чужом вагоне
    "Вдоль по дороге столбовой".

    Ослепнувший под Молодечно
    Еще на той, на той войне,
    Из лазарета он, увечный,
    Пошел, зажмурясь, по стране.

    Сама Россия положила
    Гармонь с ним рядом в забытьи
    И во владенье подарила
    Дороги длинные свои.

    Он шел, к увечью привыкая,
    Струились слезы по лицу.
    Вилась дорога столбовая,
    Навеки данная слепцу.

    Все люди русские хранили
    Его, чтоб был он невредим,
    Его крестьяне подвозили,
    И бабы плакали над ним.

    Проводники вагонов жестких
    Через Сибирь его везли.
    От слез засохшие полоски
    Вдоль черных щек его легли.

    Он слеп, кому какое дело
    До горестей его чужих?
    Но вот гармонь его запела,
    И кто-то первый вдруг затих.

    И сразу на сердца людские
    Печаль, сводящая с ума,
    Легла, как будто вдруг Россия
    Взяла их за руки сама.

    И повела под эти звуки
    Туда, где пепел и зола,
    Где женщины ломают руки
    И кто-то бьет в колокола.

    По деревням и пепелищам,
    Среди нагнувшихся теней.
    "Чего вы ищете?" - "Мы ищем
    Своих детей, своих детей..."

    По бедным, вымершим равнинам,
    По желтым волчьим огонькам,
    По дымным заревам, по длинным
    Степным бесснежным пустырям,

    Где со штыком в груди открытой
    Во чистом поле, у ракит,
    Рукой родною не обмытый,
    Сын русской матери лежит.

    Где, если будет месть на свете,
    Нам по пути то там, то тут
    Непохороненные дети
    Гвоздикой красной прорастут,

    Где ничего не напророчишь
    Черней того, что было там...
    . . . . . . . . . . . . . . . .
    "Стой, гармонист! Чего ты хочешь?
    Зачем ты ходишь по пятам?

    Свое израненное тело
    Уже я нес в огонь атак.
    Тебе Россия петь велела?
    Я ей не изменю и так.

    Скажи ей про меня: не станет
    Солдат напрасно отдыхать,
    Как только раны чуть затянет,
    Пойдет солдат на бой опять.

    Скажи ей: не ища покоя,
    Пройдет солдат свой крестный путь.
    Ну, и сыграй еще такое,
    Чтоб мог я сердцем отдохнуть..."

    . . . . . . . . . . . . . . .

    Слепец лады перебирает,
    Он снова только стар и слеп.
    И раненый слезу стирает
    И режет пополам свой хлеб.
    1943

    Строфы века. Антология русской поэзии. 
    Сост. Е.Евтушенко. 
    Минск, Москва: Полифакт, 1995.





    Источник: http://www.litera.ru/
    Категория: Стихотворения о войне | Добавил: DrOtto (12.04.2010)
    Просмотров: 66027 | Комментарии: 1 | Теги: Симонов, Константин Симонов стихи о войне, стихи о войне | Рейтинг: 3.2/26
    Всего комментариев: 1
    1  
    Стих просто замечательные!

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]