Литературный поиск

Разделы сборника

  • О России   
  • О родной природе   
  • Призыв к молитве   
  • Исторические  
  • Эмигрантские  
  • Философская лирика   
  • Стихотворения о войне
  • Современные авторы  
  • Стихи из сети  
  • Литературоведение  
  • Литопрос

    Кого можно назвать по-настоящему русским по духу поэтом?
    Всего ответов: 5114

    Друзья сайта


  • Словарь варваризмов
  • Стихотворения о России
  • Православные сказки
  • Творчество ветеранов
  • Фонд славянской культуры
  • Другие ссылки
  • Ссылки


    Патриотические стихи

    Православие и Мир

    христианство, православие, культура, религия, литература, творчество

    РУССКОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ. Православие, самодержавие, народность

    Православие.Ru

    Остановите убийство!

    Rambler's Top100

    Яндекс.Метрика


    Среда, 20.09.2017, 16:02
    Приветствую Вас, Гость
    Главная | Регистрация | Вход | RSS

    Русская дубрава
    патриотическая поэзия

    Тематические разделы

    Титульная страница » Сборник патриотической поэзии » Стихотворения о войне

    Алигер М.И.

    * * *
    Мне предначертано в веках,
    из дома изгнанной войною,
    пройти с ребенком на руках
    чужой лесистой стороною,
    узнать дорогу до конца,
    хлебнуть мороза, зноя, пыли,
    и плакать каплями свинца,
    которыми тебя убили.
    Воспоминание
    ...На скрещенье путей непреложных
    дом возник из сырой темноты.
    В этой комнате умер художник,
    и соседи свернули холсты.
    Изумляли тяжелые рамы
    бесполезной своей пустотой
    на диковинных зорях, пока мы
    были счастливы в комнате той.
    Как звучит эта строчка нелепо!
    Были счастливы... Что за слова!
    Ленинградское бедное небо,
    беззащитна твоя синева.
    Ты не знаешь минуты покоя.
    Бьют зенитки, сгущается дым.
    Не чудесно ль, что небо такое
    было все-таки голубым?
    Что оно без оглядки осталось
    с бедным городом с глазу на глаз?
    Не чудесно ль, что злая усталость
    стала доброю силою в нас?
    Может, нас потому не убили
    ни снаряды, ни бомбы врага,
    что мы верили, жили, любили,
    что была нам стократ дорога
    та сырая весна Ленинграда,
    не упавшая в ноги врагам...
    И почти неземная отрада
    нисходила нечаянно к нам.
    Чем приметы ее бесполезней,
    тем щедрее себя раскрывай.
    ...Осторожно, как после болезни,
    дребезжит ослабевший трамвай.
    Набухают побеги на ветках,
    страшно первой неяркой траве...
    Корабли в маскировочных сетках,
    как невесты, стоят на Неве.
    Сколько в городе терпких и нежных,
    ледяных и горячих ветров.
    Только жалко, что нету подснежных,
    голубых и холодных цветов.
    Впрочем, можно купить у старушки,
    угадавшей чужие мечты,
    из нехитро раскрашенной стружки
    неживые, сухие цветы.
    И тебя, мое сердце, впервые,
    может быть, до скончания дней,
    волновали цветы неживые
    сверхъестественной жизнью своей.
    ...Быстро, медленно ли проходили
    эти годы жестоких потерь,
    не смирились мы, а победили,
    и поэтому смеем теперь
    нашей собственной волей и властью
    все, что мечено было огнем,
    все, что минуло, помнить, как счастье,
    и беречь его в сердце своем.
    1946
     

    Деревня Кукой
    Есть в Восточной Сибири деревня Кукой
    горстка изб над таежной рекой.
    За деревней на взгорье — поля и луга,
    а за ними стеною тайга.
    В сорок первом, когда наступали враги,
    проводила деревня от милой тайги
    взвод отцов и мужей, взвод сибирских
    солдат.
    Ни один не вернулся назад.
    И остались в Кукое, у светлой реки,
    только дети, да женщины, да старики.
    Молодые ребята, едва подросли,
    на большие сибирские стройки ушли.
    Не играют тут свадеб, не родят детей.
    Жизнь без всяких прикрас, безо всяких затей.
    Ранним-рано кукоевцы гасят огонь.
    Никогда не играет в Кукое гармонь.
    Ни вечерки какой, ни гуляния нет.
    Только вдовья кручина — считай сколько лет.
    А кругом синева, а кругом красота,
    заповедные, хлебные наши места,
    незакатные зори да водная ширь,
    необъятная наша Сибирь.
    Наезжает в Кукой по дороге лесной
    человек дорогой — секретарь областной.
    Собираются люди — уж так повелось.
    Разговор по душам... За вопросом вопрос...
    Сколько раз он в заботе своей
    предлагал переехать в соседний колхоз:
    дескать, все-таки там веселей.
    — Нет,— ему отвечали,— не стоит труда.
    Ни к чему. От себя не уйдешь никуда.
    Это — наше родное, земля наша, труд...
    Никуда не поедем, останемся тут.
    Обойдется! Сиротки гляди как растут —
    и вечерки начнутся, гулянки пойдут.
    И гармонь заиграет, и хватит окрест
    молодцов женихов и красавиц невест.
    Станет весело, людно, тоска нипочем...
    Так о чем моя дума, о чем?
    А о том, что прошли молодые года,
    не согреть никогда, не вернуть никогда...
    А о том, что одна у нас доля с тобой,
    друг мой сильный и мудрый, деревня Кукой.
    Мы свое испытанье достойно снесли,
    но ребята у нас без отцов подросли.
    Но еще не утихла душевная боль,
    но еще на ресницах не высохла соль.
    Не забыли, не справились мы до конца —
    все горят обожженные наши сердца.
    Кто же, где же, в какой нелюдской стороне
    заикнуться посмеет о новой войне!
    1954—1955
     
    Утро мира
    Три с лишком. Почти что четыре.
    По-нашему вышло. Отбой.
    Победа — хозяйка на пире.
    Так вот ты какая собой!
    Так вот ты какая! А мы-то
    представить тебя не могли.
    Дождем, как слезами, омыто
    победное утро земли.
    Победа! Не мраморной девой,
    взвивающей мраморный стяг,—
    начав, как положено, с левой
    к походам приученный шаг,
    по теплой дождливой погодке,
    под музыку труб и сердец,
    в шинели, ремнях и пилотке,
    как в отпуск идущий боец,
    Победа идет по дороге
    в сиянии майского дня,
    и люди на каждом пороге
    встречают ее, как родня.
    Выходят к бойцу молодому:
    — Испей хоть водицы глоток.
    А парень смеется: — До дому!—
    и машет рукой на восток.
    Двое
    Опять они поссорились в трамвае,
    не сдерживаясь, не стыдясь чужих...
    Но, зависти невольной не скрывая,
    взволнованно глядела я на них.
    Они не знают, как они счастливы.
    И слава Богу! Ни к чему им знать.
    Подумать только! - рядом, оба живы,
    и можно все исправить и понять...
    1956
     

    * * *
    С пулей в сердце
    я живу на свете.
    Мне еще нескоро умереть.
    Снег идет.
    Светло.
    Играют дети.
    Можно плакать,
    можно песни петь.
    Только петь и плакать я не буду.
    В городе живем мы, не в лесу.
    Ничего, как есть, не позабуду.
    Все, что знаю, в сердце пронесу.
    Спрашивает снежная, сквозная,
    светлая казанская зима:
    - Как ты будешь жить?
    - Сама не знаю.
    - Выживешь? -
    Не знаю и сама.
    - Как же ты не умерла от пули?
    От конца уже невдалеке
    я осталась жить,
    не потому ли,
    что в далеком камском городке,
    там, где полночи светлы от снега,
    где лихой мороз берет свое,
    начинает говорить и бегать
    счастье и бессмертие мое.
    - Как же ты не умерла от пули,
    выдержала огненный свинец?
    Я осталась жить,
    не потому ли,
    что, когда увидела конец,
    частыми, горячими толчками
    сердце мне успело подсказать,
    что смогу когда-нибудь стихами
    о таком страданье рассказать.
    - Как же ты не умерла от пули?
    Как тебя удар не подкосил?
    Я осталась жить,
    не потому ли,
    что, когда совсем не стало сил,
    увидала
    с дальних полустанков,
    из забитых снегом тупиков:
    за горами
    движущихся танков,
    за лесами
    вскинутых штыков
    занялся,
    забрезжил
    день победы,
    землю осенил своим крылом.
    Сквозь свои
    и сквозь чужие беды
    в этот день пошла я напролом.

    1941
     

    Большие ожидания
    Коптилки мигающий пламень.
    Мы с Диккенсом в доме одни.
    Во мраке горят перед нами
    больших ожиданий огни.
    О, молодость бедного Пипа,
    как тянется к счастью она!
    ...А в доме ни звука, ни скрипа.
    Угрюмо и тихо. Война.
    Давно ль в этом доме, давно ли
    звучали светло голоса?
    Но я не ослепла от боли.
    Я вижу вдали паруса.
    Моя золотая свобода,
    тебя не задушат тоской.
    ...Конец сорок первого года.
    Фашисты стоят под Москвой.
    Раскаты недальнего боя.
    Больших ожиданий полет.
    Петрищевской площадью Зоя
    на раннюю гибель идет.
    Ее не спасти нам от пытки,
    воды не подать, не помочь...
    Вокруг полыхают зенитки.
    Глухая осадная ночь.
    Зловещие контуры зданий.
    Ни щелки, ни проблеска нет.
    И только больших ожиданий
    сердца согревающий свет.
    Любовь моя горькая, где ты?
    Вернись на мгновение в стих.
    Уже я теряю приметы
    оборванных нитей твоих.
    Но памятью первых свиданий
    светлеет жестокий конец.
    Зарницы больших ожиданий!
    Пленительный трепет сердец!
    Какой бы нам жребий ни выпал,
    какие б ни грянули дни...
    О, молодость бедного Пипа!
    Больших ожиданий огни!
    Все горше, обидней, иначе,
    навыворот, наоборот!
    Но рвется упрямо к удаче
    больших ожиданий полет.
    Как сходны с невзгодой невзгода
    в таинственной доле людской.
    ...Конец сорок первого года.
    Фашисты стоят под Москвой.
    Но в пору жестоких страданий
    является людям всегда
    великих больших ожиданий
    знакомая с детства звезда.
    Отрадны борьба и лишенья
    пути, устремленного к ней.
    И даже большие свершенья
    больших ожиданий бледней.

    1946
    Братские могилы
    Уснул, мое сокровище,
    не встанет ото сна.
    Не выветрилась кровь еще,
    земля еще красна.
    И новая трава еще
    над ним не проросла.
    И рядом спят товарищи,
    не встанут ото сна.
    И птицы поднебесные,
    когда на юг летят,
    могилы эти тесные
    в полете разглядят.
    И земляки солдатские,
    когда в поля пойдут,
    могилы эти братские
    не вспашут, обойдут.
    Ветрами чисто метены,
    без памятных камней,
    хранит земля отметины
    погибших сыновей.
    И если чудо сбудется
    в далекие года,
    война людьми забудется,
    землею - никогда!

    1945

    Ленинград. Весна. 1946
    Будний день похож на воскресенье.
    На душе ни тягот, ни обид.
    За окном смятение весеннее,
    розовый исаакиевский гранит.
    Теплый дождик... Спутанная пряжа
    с Ладоги плывущих облаков...
    Оползает краска камуфляжа
    с крутолобых вечных куполов.
    Ветром сдуем, дождиками смоем
    черные твои, война, следы.
    Далеко от глаз досужих скроем
    знаки несмываемой беды.
    Чтоб осталось время только славой,
    утренним лучом над головой,
    красотой, осанкой величавой,
    розовым гранитом над Невой.

    1946
     
    * * *
    Когда гуляют молния и гром,
    когда гроза захлестывает дом,
    в тепле постельном, в смутном полусне
    одно и то же глухо снится мне.
    Как будто я лежу на дне морском,
    затянутая илом и песком,-
    и никаких движений и дорог,
    и никаких решений и тревог,
    и никаких ни помыслов, ни дум,
    и надо мной многопудовый шум,
    и надо мной великая вода...
    И, Боже мой, как хочется тогда
    в мир вечных битв, волнений и труда,
    в сороковые милые года!
    1947

     
    Музыка
    Я в комнате той,
    на диване промятом,
    где пахнет мастикой и кленом сухим,
    наполненной музыкой и закатом,
    дыханием,
    голосом,
    смехом твоим.
    Я в комнате той,
    где смущенно и чинно
    стоит у стены, прижимается к ней
    чужое разыгранное пианино,
    как маленький памятник жизни твоей.
    Всей жизни твоей.
    До чего же немного!
    Неистовый,
    жадный,
    земной,
    молодой,
    ты засветло вышел.
    Лежала дорога
    по вольному полю,
    над ясной водой.
    Все музыкой было —
    взвивался ли ветер,
    плескалась ли рыба,
    текла ли вода,
    и счастье играло в рожок на рассвете,
    и в бубен безжалостный била беда.
    И сердце твое волновалось, любило,
    и в солнечном дождике смеха и слез
    все музыкой было,
    все музыкой было,
    все пело, гремело, летело, рвалось.
    И ты,
    как присягу,
    влюбленно и честно,
    почти без дыхания слушал ее.
    В победное медное сердце оркестра
    как верило бедное сердце твое!
    На миг очутиться бы рядом с тобою,
    чтоб всей своей силою,
    нежностью всей
    донять и услышать симфонию боя,
    последнюю музыку жизни твоей.
    Она загремела,
    святая и злая,
    и не было звуков над миром грозной.
    И, музыки чище и проще не зная,
    ты,
    раненный в сердце,
    склонился пред ней.
    Навеки.
    И вот уже больше не будет
    ни счастья,
    ни бед,
    ни обид,
    ни молвы,
    и ласка моя никогда не остудит
    горячей, бедовой твоей головы.
    Навеки.
    Мои опускаются руки.
    Мои одинокие руки лежат...
    Я в комнате той,
    где последние звуки,
    как сильные, вечные крылья, дрожат.
    Я в комнате той,
    у дверей,
    у порога,
    у нашего прошлого на краю...
    Но ты мне оставил так много, так много:
    две вольные жизни —
    мою и твою.
    Но ты мне оставил не жалобу вдовью
    мою неуступчивую судьбу,
    с ее задыханьями,
    жаром,
    любовью,
    с ночною тревогой, трубящей в трубу.
    Позволь мне остаться такой же,
    такою,
    какою ты некогда обнял меня,
    готовою в путь,
    непривычной к покою,
    как поезда, ждущею встречного дня.
    И верить позволь немудреною верой,
    что все-таки быть еще счастью
    и жить,
    как ты научил меня,
    полною мерой,
    себя не умея беречь и делить.
    Всем сердцем и всем существом в человеке,
    страстей и порывов своих не тая,
    так жить,
    чтоб остаться достойной навеки
    и жизни
    и смерти
    такой, как твоя.
    1942
     

    * * *
    Несчетный счет минувших дней
    неужто не оплачен?
    ...Мы были во сто крат бедней
    и во сто крат богаче.
    Мы были молоды, горды,
    взыскательны и строги.
    И не было такой беды,
    чтоб нас свернуть с дороги.
    И не было такой войны,
    чтоб мы не победили.
    И нет теперь такой вины,
    чтоб нам не предъявили.
    Уж раз мы выжили.
    Ну, что ж!
    Судите, виноваты!
    Все наше:
    истина и ложь,
    победы и утраты,
    и стыд, и горечь, и почет,
    и мрак, и свет из мрака.
    ...Вся жизнь моя — мой вечный счет,
    с лихвой, без скидок и без льгот,
    на круг,— назад и наперед,—
    оплачен и оплакан.
    1967

     
    Минское шоссе
    Прошли года, затягивая шрамы,
    как след в песке — касание волны,
    и пряничные вяземские храмы
    стоят, как будто не было войны.
    И незачем сворачивать с дороги
    по рытвинам, — проедем ли, бог весть?!
    чтоб увидать раненья и ожоги,
    которых там, наверное, не счесть.
    Прошли года. Легендой стали были.
    Цветет земля на сотни верст окрест.
    Здесь все пылало. Здесь тебя убили.
    И вот я еду мимо этих мест.
    И добрый ветер мне ресницы студит,
    и дали так открыты и ясны,
    как будто вправду никогда не будет
    войны...
    1955
     
     
    Категория: Стихотворения о войне | Добавил: jaffo (22.04.2010)
    Просмотров: 8929 | Комментарии: 3 | Теги: стихи о войне, Алигер, патриотическая поэзия | Рейтинг: 4.7/6
    Всего комментариев: 3
    1  
    стихи гавно блин нихера нормального

    2  
    сам такой,стихи перечитай,и пойми что они ЛУЧШИЕ,А ТЫ-НЕТ!!!!!!!!!!!!!!

    3  
    и возьми  словарь в руки,выражайся нормально!

    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]